Механическое пианино

Журнал “Плуг”, январь 2016
MehklaverГород накрыла буря.

Осенние шторма кидали волны на плитку набережных, а потом неслись по узким каналам городских улиц – сбивая с ног и пронизывая сыростью закутаных в теплые парки прохожих. Автомобильные моторы монотонно, привычно и незаметно урчали, согревая нервных пассажиров в вечерных пробках. Ветер гудел в вентиляционных шахтах домов, ветки деревьев хлестали и царапали оконные стекла. Ноябрь звучал.

Выскользнув из городского гула в двери Котла Культуры, я погрузилась в тишину. Не простую, а огромную, емкую, матовую, глухую, как черная дыра – тишиной был наполнен полутемный холл концертного зала, находящегося в зале бывшей котельной. Стараясь быть совершенно неслышной, я, почти не касаясь ногами пола, пошла туда, где вершилось представление – аудиовизуальный перформанс композитора Александра Жеделева под названием “Механическое пианино”.

Не успела я сделать и пары шагов, как в воздухе раздался звонкий и чистый звук – звон от удара по тонкой металлической трубе. Через секунду дробь металлического стука посыпалась на меня ощутимо, как капли дождя.

Я присела на краешек стула в последнем ряде зрительного зала. Меня окружало, уходя своими сложными сочленениями ввысь, во тьму, чудовище. Сложенное из труб и лестниц, тело умершей котельной напоминало внутренности гигантского, нечеловеческой сложности и, скорее всего, неземного происхождения, существа. Световые блики выхватывали из темноты то одну, то другую часть его свитых железными кольцами недр, оставляя только догадываться о настоящем размере монстра.
Чудовище погибло десятилетия назад, тело его остыло и отвердело, но человечки, кажущиеся игрушечными по сравнению с железным гигантом, перескакивали с переборки на переборку и, казалось, пытались разбудить мертвую железяку.
Человечки с фонариками искали особо звучные места и случали по ним, чтоб оживить уснувший в трубах котельной звук. Котельная отзывалась высокими нотами, она как будто ждала этого пробуждения. То здесь, то там, а потом уже со всех сторон раздавались трели – старый металл обретал голос.

Постепенно звук наполнил все пространство огромного зала: бархатная тишина больше не обволакивала сокрытые сумраком стены, резкие звуки отскакивали от них, как теннисные мячики, они множились и дробились. Единичные звуки превратились в россыпь, им не стало числа, они вились в воздухе и щекотали ноздри.
Постепенно в этот звенящий гомон начали вкрадчиво вползать протяжные и эластичные звуки виолончели, позже, один за другим в наполненное звуками пространство концертного зала начали вплетаться звуки клавиш – причем не только фортепианных, затем звуки струн, трубные духовые вздохи…

Звук занял место воздуха, зрители дышали волнами откатывающихся от резонирующих труб оживающей котельной нот.
Завороженная странным ритмом я смотрела, как он одевается в свет: узкие лучи фонариков, которые, как ножами, резали темноту в начале представления, постепенно выросли и превратились в цветные прожекторы, которые, с помощью текстурных видеоинсталляций, начали оборачивать могучие телеса котельных труб в пестрые модные шкуры.

Котельная запела, а с помощью света и маленьких человечков, которые, как кровь в венах, разносили жизнь от члена к члену: котельная начала двигаться.

Где-то глубоко внутри нее забилось сердце, задвигались тяжелые шестеренки, ворочающие меха ржавых легких вниз и вверх, котельная ожила.
Огромная паровая машина, воплощение стимпанковой эстетики, старая котельная силилась распахнуть свою пасть и сказать. Сказать что-то, что зрело в ее холодном нутре годы одиночества, когда смерть была не будущим, а настоящим. Но между хотеть сказать и мочь сказать лежит пропасть, пропасть слов.
Внезапно один из людей, ходивших внутри труб и ожививших их, протянул машине руку помощи. В руке он держал кисть, и кистью этой он ловко-ловко начал писать буквы – буквы, которые машина слизывала сразу, как только они выходили из-под его руки. Юноша писал светом, он вил письмена, перекручивал глифы, учил только-что проснувшуюся сущность старой котельной словам.
И котельная заговорила. Выбрасывая из себя слова, как камни, как чих от искрошившейся в пыль ржавчины, обкатывая языком свой новообразованный артикуляционный аппарат, котельная начала выстреливать из себя слоги – пока еще бессмысленные, но на лету обрастающие недостающими буквами и превращаясь в слова – котельная заговорила устами девочки-пианистки, которая, ломая пальцы о жесткие клавиши, выкрикивала странные, неудобные, болезненные мысли, пришедшие в голову десятилетиями безмолвовавшей старой котельной.

Фонтан звука и цвета, энергия тел – множества человеческих и одного железного, мощь слов на непонятном языке дракона, сделанного из холодного железа, все они смешались в едином ритме дыхания, на который были нанизаны слова непонятного древнего языка.

Отговорив свою речь, громадина замолчала. Она замолчала как-то вдруг, извергув из себя превращенный в крик холод железного сердца машины, когда-то живой, пульсирующей, шипящей струями пара, а теперь полумертвой, вызванной к жизни медиумами из музыкальной академии, выговорившейся и засыпающей, вновь безмолвной и бездумной.

Один за другим вышли говорившие с холодным железом артисты… одна за другой погасли лампы…

Аплодисменты. Зрители аплодировали стоя.
Часовое действо, в котором действующими лицами были не люди и не музыка, а предметы, одушевленные звуками и светом, зачаровало. Потребовались секунды, чтоб выйти из реальности “Механического пианино” в реальность повседневного мира, осознать в нем себя зрителем и присоединиться к восхищенным овациям соседних слушателей.

Небо над портом имело цвет телевизионного экрана, настренного на мертвый канал, как было написано когда-то в одной классической киберпанковой книжке – в такой же цвет окрашено ноябрьское штормовое небо над Таллинном. Небо, сколоченное из шума, скрежета, голосов, мелькающих картинок, синеватой подсветки разноколиберных телефонов, света из окон, ясных глаз и теплых слов. Мерцающий шум города, в котором, если прислушаться, можно услышать стук сердца и слова любви. Именно их вынул из клокочущего звукового котла – современного мира – Александр Жеделев, чтоб сложить из них свою многоуровнево сложную композицию, которая была показана нам под именем “Механическое пианино”.
Музыка, сложенная не из нот, а из частичек нашей жизни.
И от этого еще более прекрасная.