Старик и море

Старик и море.
Рецензия на спектакль Linnateater i Von Krahli teater г. Таллинн.

http://plug.ee/2015/06/dvuhchasovaya-pauza-ili-starik-i-more-v-postanovke-luchshih-teatrov-stolitsyi/

vnm

Журналистка: А есть ли символизм в ваших рассказах?

Хемингуэй: Наверняка, критики постоянно отыскивают в моих рассказах горы символов!

“Старик и море” Хемингуэя – очень статичный рассказ. В нем практически ничего не случается. Пересказать его можно в трех словах: старик долго удил, поймал и затем потерял большую рыбу.
На спектакль – летнюю постановку театра Вон Краля и таллиннского Городского театра “Старик и море” я пошла из чистого любопытства. Мне было интересно, как из такого скупого на события рассказа можно выжать два часа представления.
Оказывается, можно.
При помощи современной мультимедии, одновременного использования выразительных средств театра и видео, а так же творческих экспериментов, характерных для театра фон Краль, на площадке лофтов старого завода Вольта была создана довольно необычная постановка, которая таки сумела заставить сухой рассказ о борьбе сил природы и человеческой воли заиграть новыми красками.
Странное место для постановки – старый завод – было выбрано, в традициях эстонских летних театров, чтоб изменить традиционную форму сцены, добавив ей функциональности. Просторное индустриальное помещение было превращено в небольшой залив огромного водоема. Видеопроекция, звук и работа сценографов создавали достоверную иллюзию бассейна с водой прямо на сцене. После секундного замешательства ты догадываешься, что это искустный обман, но вскоре забываешь о том, что это иллюзия, и, доверившись шуму волн, позволяешь им укачать себя. Медитативный звук накатывающих на борт лодки волн – основная ритмическая канва спектакля.
Главным героем спектакля – но не основным его действующим лицом – был, как и полагается, старик. Второстепенным героем, и, одновременно, максимально присутствующим на сцене персонажем, было море. Старик был обычным, как и пологается старику, бородатым, мятым, исполненным сурового мужества (впрочем, суровое мужество я домыслила, визуально оно никак не отображалось). А вот море было очень разным. И по сути, и по виду, и по поведению.
Море было единым в множестве лиц. В первую очередь морем, пластичным, динамичным, изменчивым, отзывчивым, ритмичным и мягким – была группа танцоров, которых следовало бы назвать кордебалетом, но не поднимается рука – настолько часто они со своим танцем, имитирующим пульсацию волн, выходили на передний план постановки, заслонив собой пребывающего в прострации старика.
Во время трехдневного рыболовецкого квеста, в который отравился старик на своей лодченке, море становилось то добрым, то тревожным, то безумным. По замыслу режиссера, каждая из этих ипостасей нашла свое олицетворение. Море являлось старику в образах целого сонма богов, придуманных или призванных из мифов далеких стран. Казалось, что все боги всех морей мира собрались в этом спектакле – и известные, и забытые.
Злые и добрые боги, посылающие старику то удачу, то попутный ветер, то разочарование и рвущие в клочья парус штормы появлялись один за другим, сменяя друг друга на посту у мачты лодки старика. Вряд ли старик видел их, но он догадывался об их присутствии.
Говоря о многочисленных морских богах, нельзя не упомянуть работу художника по костюмам. Почти все костюмы были решены в японской манере игры с силуэтом и формой скорее, чем в традиционной манере буквального иллюстрирования костюмом сюжета спектакля. В каждом костюме читалось влияние японского дизайна, как сложного конструктивистского, так и примитивного, традиционного рыбацкого. Сложные по фактуре но простые по силуэту ветоши японского рыбака, жесткие как панцирь платья и высокие японские прически морских королев, киберпанковые самураи и полуголые кочевники в стиле “сумашедшего макса” – так выглядели боги, сопутствовавшие старику в его путешествии. Глядя на костюмы актеров, меня не покидало чувство, что я вижу жемчужины коллекций Йоджи Йамамото в обработке толстой очкастой девочки- любительницы анимэ.

А что старик? То ли с помощью незримых богов, то ли силой своего духа, он как бы боролся со стихиями. Со стороны, правда, казалось, что старик просто валяется на дне лодки – то ли в свойственной жителям севера нордической меланхолии, то ли вследствие регулярного прикладывания к стеклянной бутылке – этот жест крупным планом камера неоднократно проецировала на экран над сценой. Если борьба со стихией и имела место, то внешне это никак не отражалось: старик присутствовал на лодке, то стоя, то лежа. Молча. Вокруг старика плясал кордебалет из нереид в трико телесного цвета, являлись и исчезали боги, а старик со своии удочками был практически недвижим. Впрочем, в какой то момент стариков стало двое. После длительного юнгианского (по словам журналистки перед началом спектакля) квеста, старик наконец-то выуживает то, за чем так долго охотился. А именно – он находит самого себя. И долго плывет к берегу, волоча свое тело привязанным позади лодки. Сьедают ли тело стариково банальные хемингуеевские акулы, или, после пробуждения от медитативного погружения в себя, старика отпускает и труп исчезает сам собой – непонятно, но долго ли, скоро ли – старик причаливает к берегу. На берегу его встречает мать-земля, последняя из богов и богинь, фигурирующих в спектакле, и заметно постаревший старик замирает, опершись на весло и вглядываясь в даль.
Что это было? Мучительное трехдневное путешествие или сон прикорнувшего на солнцепеке пожилого человека? Напряженная, построенная на одной, очень хорошо выдержанной двухчасовой паузе бессловестная драматическая постановка или новая экспериментальная форма балета с шумом волн вместо музыки?
Просморев спектакль, я получила позитивный ответ на вопрос, можно ли растянуть бессюжетное повествование в двухчасовой спектакль. Но было ли там что-то еще, кроме творческого эксперимента, увенчавшегося успехом? Летние спектакли Городского театра и театра фон Краля прошлых лет вспоминаются до сих пор. Напряжение, эмоциональная вовлеченность и интрига иногда трогали до слез а иногда заставляли смеяться. “Старик и море” не вызвал никаких чувств. Бесконечно затянутый, унылый, монотонный как шум волн он, возможно, придется по душе зрителю меланхоличному и непритязательному. Спектакль может так же быть интересен человеку, интересующемуся театральными экспериментами. Но простой, малоискушенный зритель, требующий от театра зрелищ, а от театрального буфета рюмку коньяка и лимончик, на этом спектакле, боюсь, заснет не досмотрев его и до середины.