Fac! Do! Totum!

Fac! Do! Totum!
Рецензия на танцевально-драматическую постановку на свободной сцене Vaba Lava г. Талллинн.

fac-du-totum-77-1024x682

– Я вообще Буковски очень люблю, – сказал один мой приятель. – Отлично, ответила я. – Тогда тебе прямиком на ” Fac! Do!Totum!” на ВабаЛава. Там очень Буковски. – Неееет, сказал приятель, – там по-эстонски. И фотки я посмотрел – не очень.

 

Теоретически, товарищ абсолютно прав. Не смотря на то, что 90 процентов слов, прозвучавших в спектакле, были произнесены по-английски, номинальным языком постановки был эстонский. Но на практике друг мой не прав в корне. Там все не по-эстонски. Там все по-театральному.

 

Основным выразительным средством театра является специфический язык театра. Над созданием этого языка работали  Станиславский, и Брехт,  Брук… которые – я уверена – даже не слышали о существовании эстонского языка, но были уверены в универсальных выразительных свойствах языка театра.

 

Но, не смотря на труды этих почтенных мужей, в городе Таллинне суровая реальность жесткого апартеида внедрилась и во внеполитический, казалось бы, мир театра. Печально. Потому что “Fac! Do! Totum!” – история как раз о ломке границ. Физических, и, в большей степени, ментальных.

 

Три танцора и два актера на площадке Vaba Lava создали небольшой – длиной в каких-то семьдесят минут – но ёмкий мир Генри Чинаски: альтер эго самого Буковски, пропойцы, бездельника, прожигателя жизни и, как ни странно, ловкого трикстера, живущего вне обыденной реальности простых людей. Генри Чиновски со стороны, Генри Чиновски изнутри, Генри Чиновски раздет, вивисектирован, сбрызнут живой водой дешевого вискаря и вот он снова перед нами: Генри Чинаски, аплодисменты – на сцене Генри Чинаски!

 

Одна моя подруга однажды сказала: как было бы хорошо, если б вся моя жизнь сопровождалась саундтреком: то тревожная музыка, то радостная…. Подсознательно девочка хотела на сцену, просто не сумела выразить этого правильными словами. Чинаски на сцену не хотел. Он на ней был. Он дистанцировал себя от общества, выставил свою персону под свет софитов, извернулся-вывернулся и вдруг из отдельно взятого человека стал отдельно взятым героем – литературным, драматругическим, кинематографическим – нашего, современного времени героем. Героем! А не отбросом общества, прожженным алкоголем и загулами.

 

Бытие героем обязывает. Величаво ступали герои на античной сцене, фанфары и хор приветствовал их выход из-за кулис. Ну и герои тогда были… исполненные достоинства, со щитом, как положено. Наш же герой сир, убог, блюет в сортире, но ангелы! Ангелы говорят с ним. Впрочем, пардон, ангелы говорят с Веничкой, нашим, родным вокзальным пьяницей Ерофеевым – но кто сказал что они не говорят с Чиновски? Если в книге этого не написано, это вовсе не значит, что они не говорят. Буковски просто написать об этом забыл. Занят был, блевал. А ангелы говорили. И Пеэтер Раудсепп, постановщик “fac! do! totum!” услышал их. Три танцора, как тихий саундтрек, двигались на сцене позади Чиновски, как ангелы, когда-то говорившие с нашим родным Веничкой. Три ангела то поддерживали, то услужливо снабжали нашего героя волшебным стимулирующим нокаутом – во имя продолжения шоу. А толпа, как известно, обожает нокауты.

 

“Толпа обожала нокауты. Она орала, когда кого-нибудь из боксёров вырубали. Били ведь они сами. Может, тем самым лупили своих боссов или жён. Кто знает? Кому какое дело? Ещё пива.” (С) Буковски.

 

Героем нельзя стать просто так. Это не бесплатная должность. Цена высока настолько, что средний кандидат уже на первых турах отбора несостоятельно выворачивает карманы:  наличность исчерпана, а в кредит геройство не отпускается. Настоящий же герой за титул бьется. Как боксер, иступленно, с детства, не делая разницы между тренировочным боем и боем на выживание. Первые бои под трепетным руководством отца: наш герой против отцовского ремня, отсутствующий расфокусированный взгляд матери в роли рукоплещущей толпы зрителей. “Брэк!” – наш герой не упал, он встает, он сжимает челюсти, он выживает, он становится крепче, сильней, отец отступает, он тановится маленьким, смешным, потом просто стирается из памяти нашего героя – вновь и вновь встающего на ноги после очередного хука от заботливого, всегда готового принять тебя в свое жадное, любящее лоно мира покорных людей.

 

Родители. Школа. Медицина. Армия. Работодатели. Деньги. Женщины. Города. Идеи. Все они протягивают руки и говорят: нас много, ты сдашься, ты таки станешь нашим рабом, ты начнешь слушаться, черт тебя дери! И Чинаски, ловкий плут, с грацией хронического алкаша ускользающий от них: бог любит пьяниц и идиотов. Чинаски стал сильнее их. Он пережил эту мясорубку и все эти ипостаси демона капитализма больше не властны над ним: он лавирует меж ними, как бог: свободен – но не невидим. Его цель – не невидимость. Наоборот. Он приковывает к себе внимание. Он говорит. Он пишет. Он переступает границы. Он…существует.

 

В теории культуры трикстер – герой, презревший героические эталоны поведения и ставший в некотором смысле анти-героем: не переставая совершать эпические подвиги, он изменяет их мотив: он совершает их не во славу царя, отечества и дамы сердца, нет. Он совершает их, да позволено мне будет так выразиться, по приколу. Между делом, не специально. Просто потому, что они выше. Выше корыстных капиталистических ценностей. Выше национальных культур. Своим существованием он вознесся даже над языком: все эти литературные завитушки, которыми пестрит традиционная литература он отломал и, думается, пропил: осталась сухая констатация факта жизни. Ни одного лишнего слова. Простота. И нечеловеческая глубина понимания того, что кроется в этом факте жизни: боль, борьба, любовь.

 

Любовь, борьба и боль – именно так я читаю название спектакля “fac! do! totum!” – составленное из букв знаменитого романа Буковски “Фактотум” – от латинского слова “разнорабочий”, в русском переводе – “Мастер на все руки”. В своей сложной и не совсем традиционной постановке Пеэтер Раудсепп деконструировал роман Буковски, вынул из него эти три основополагающие идеи бытия Генри Чинаски и вынес их на всеобщее обозрение при помощи танца и актерской игры. Игры, которая ломает языковые преграды: актер зачитывает книгу на английском, но экспрессивность текста превосходит границы своей вербальной формы, энергетика текста Буковски сильнее, чем семантика текста: даже не понимая английского языка, зрители втягиваются в ритм чтения, эмоционального до мурашек по коже.

 

Ценности Буковски – ценности общечеловеческие. Там нет любви к деньгам, но есть любовь к труду. Нет любви к народу, но есть гуманизм. Гуманизм в смысле ecce homo, а уж что может быть гуманнее. Глобальный, транснациональный гуманизм, с высоты которого кажутся смешными различия меж людьми, культурно-национальные условности…

 

“Я не пойду на спектакль, там по-эстонски” – о боги, ведь мы сами делаем свою жизнь скучной и унылой, идя на поводу нелепой распространенной мысли о дистанции меж культурами… Мы уверенно сидим дома навстречу приключениям и чудесным переживаниям, вместо того, чтоб перестать следовать надуманным правилам приличия, выкинуть из головы мелочные предрассудки, сделать шаг – и начать получать удовольствие от жизни.

fac-du-totum-86-1024x682